– Эй, кожистый! Стой, где стоишь!– закричал он в туман.– У меня оружие.

Шаги и песня оборвались. Напрягая зрение, Пол всмотрелся в клубящийся саван тумана.

Старик ответил через минуту:

– Что-то темновато тут, сынок, правда? Совсем тебя не вижу. Лучше подойди поближе. Я не кожистый.

Горло Пола сжал спазм отвращения.

– Не обманывай, старый пес. Здоровый человек не станет петь. Ему ни к чему чужое внимание. Прочь с дороги! Я иду на юг и если увижу тебя, то пристрелю, как собаку. Шевелись! Мне некогда!

– Конечно, сынок. Я шевелюсь, шевелюсь. Но я не кожистый. А пою просто так – чтобы составить себе компанию. Чума меня теперь не волнует. Я двигаюсь на север – туда, где есть люди. И если какой-нибудь кожистый услышит мое пение… Ну и что? Я попрошу его не приближаться ко мне. Хотя…что хорошего быть здоровым, если ты одинок?

Старик говорил, но Пол слышал, как тот чавкал через канаву и продирался сквозь кустарник. Его охватило сомнение. Возможно, старый чудак действительно не кожистый. Обычно жертвы чумы, рыдая, умоляли удовлетворить их странное и страстное желание – потрогать руками здоровую кожу, ощутить ее под своими влажными серыми ладонями. Но Пол не стал искушать судьбу.

– Оставайся в кустах, пока я не пройду,– крикнул он.

– Хорошо, сынок. Иди своей дорогой. Я не горю желанием касаться тебя. А ты, значит, решил поживиться в Хьюстоне?

Пол двинулся вперед.

– Да, люди удирали оттуда с такой быстротой, что оставили после себя горы консервов и шмоток.

– Мм-да, но опасность есть и тут, и там.

Тон старика предполагал невысказанный намек.