Но в какой-то момент ты так выворачиваешься наизнанку перед средствами массовой информации, что жизнь начинает походить на клоунаду. Ему пришлось бессчетное количество раз пересказывать историю о сумасшедшем докторе, которого он взял по наводке наркомана-стукача. И еще одно большое дело — по нему Джек ездил в Чикаго. Все до того заболталось, что в конце концов стало казаться нереальным. Может, этого и не было?

«Да, с годами сильно меняешься, — подумал Эйхорд. — Ли правильно заметил. Мне теперь на все плевать. О моих успехах так много говорили, что они стали похожи на затертые открытки. Я за себя не то Что гроша, куска дерьма сегодня не дам». Самокопание утягивало его в бездну, как в его кошмарах... «...Пошли!» — чудится ему. Это два парня, весело бултыхающиеся в воде, зовут его. Их имена из детства четко всплывают в памяти. Хотя, как звали психа-дантиста, он не может вспомнить, но Уортли Уильямс и Кэбри Браун не забыты даже сорок лет спустя. Необъяснимо.

— Пошли, неженка, — дразнятся знакомые голоса.

— Я не неженка.

— Джек — маменькин сынок!

— Аuа, он, как цыпленок, боится ножки замочить. Девчонка-трусиха!

И в своих кошмарах Джек плывет мимо волнорезов, куда родители запрещали ему заплывать, где было так глубоко, что никто никогда не доставал дна, где темнела, таилась бездонная пучина и где маленьким мальчикам нечего было делать.

— Маменькин сынок! А ну, нырни, нырни! Не можешь! — продолжает издеваться Кэбри Браун.

— А вот и могу.

— Докажи. И мы посмотрим, как ты ныряешь. Плыви к нам. Это всего пятнадцать — двадцать футов.

— Точно, — подначивает его Уортли Уильямс, второй задира. — Трусливый цыпленок никогда не нырнет. Цыпленок и маменькин сынок.

— Черта с два, — отчаянно кричит Джек и, набрав полную грудь воздуха погружается в холодную чернильную тьму озера, изо всех сил работая руками и ногами. Лихорадочно колотится сердце.