— Не понял! — с грозным весельем рявкнул Турецкий. — А это еще у тебя откуда?!

— Это, милый, «Маскарад» Лермонтова. Мог бы и знать.

— Молчу. Уела. Но ты все-таки того… не компрометируй своего, между прочим, довольно высокопоставленного супруга.

— Ой-ой-ой! Ну кто бы еще рассуждал! Ах, Шурик, боюсь, что тебя, к великому сожалению, уже ничем не скомпрометируешь. Я тем не менее постараюсь быть тебе верна, а ты, на всякий случай, далеко не отходи. Я слышала, у этих богатых та-а-акие причуды! Та-а-кие примочки с прибамбасами, а?

Укол в наиболее уязвимое место Александра Борисовича был нанесен с беспощадной женской точностью.

— А я вот сейчас съеду с дороги в ближайший лесок, загоню машину подальше в кусты и… ни в какие гости ты уж тогда не попадешь, — мрачно пообещал он.

— Ну что ж, и мама мне говорила, — философски заметила Ирина, — и старенькие мои тетки тоже, да, впрочем, я и сама теперь прекрасно знаю, что все «мущины» — жуткие нахалы. Им, сколько ни дай, всегда мало.

Турецкий громко икнул.

«Лада» подпрыгнула на идеально ровной дороге. Потом вдруг резко сунулась к обочине, подняв облако пыли, и замерла.

— Эт-та ка-акие еще «мущины»?!

Турецкий был грозен до жути и мрачной тучей навис над безмятежно раскинувшейся на приспущенной спинке сиденья супругой. А она хохотала. И тогда он не выдержал. Но его быстро отрезвило восклицание жены:

— Ненормальный! Люди же кругом!

— Где ты видишь людей? — страстно зарычал он, добавив, впрочем, уже спокойным голосом: — И вообще, о чем речь, не понимаю? У нас же стекла тонированные.

— Не хулигань, Турецкий! У тебя еще все впереди.

— Спереди, дорогая! Не путай, пожалуйста, Божий дар с яичницей!

— Я ж говорю: босяк! — вздохнула Ирина, выпрямляясь и обеими руками поправляя замысловатую прическу, укладке которой, как и примерке купальника, она посвятила половину утра. — Господи, как я живу с этим чудовищем?! В его устах даже фольклор выглядит жуткой порнухой! Ладно, так и быть, целуй меня и — все, и — поехали. Заждались ведь, поди, дружки твои новые?..