Конан еще раз подмигнул петуху, взиравшему на него с прежней яростью и подозрением, и сказал:

– Ладно! Я согласен, достопочтенный. Теперь поговорим о плате.

– Пять золотых в ночь, - быстро произнес купец.

– Хмм… Десять!

– Десять… Большие деньги, сын мой! Дорого!

– Милость Митры стоит дороже.

– Тут ты прав, - Хирталамос на мгновение призадумался, улыбаясь каким-то своим мыслям, потом решительно взмахнул рукой: - Хорошо, пусть будет десять!

– И еще по десять за каждую голову, если мне придется поработать мечом. Десять монет за одного мерзавца из шайки Сагара - вполне приемлемая цена, клянусь Кромом!

– Согласен, - сказал Хирталамос, тяжко вздохнув.

– Еще - кувшин вина в ночь. Аргосского!

– В вине недостатка не будет. А прикажу слугам.

– Прикажи. Теперь насчет денег…

– Что насчет денег? - встрепенулся купец.

– Половину - вперед, - уточнил Конан.

Хирталамос, сдвинув тюрбан на лоб, почесал в затылке.

– Половина - это сколько, сын мой?

Теперь задумался Конан, погрузившись в сложные расчеты.

– Ну, двоих-то я всяко уложу, - сказал он наконец. - Так что с тебя, почтенный, двадцать пять кругляшей.

Они ударили по рукам и направились к дому, провожаемые воинственными воплями офирских петухов. Когда Конан шагал мимо женского покоя, шелковые шторы чуть раздвинулись, и три пары прелестных очей впились в его лицо. У белокурой Лелии глаза были голубыми, как летнее небо над Гандерландом; у черноволосой То-Ню - темными, словно кхитайский агат; что касается рыжей Валлы, местной заморанки, то очи ее сияли чистым изумрудом.

Конан хмыкнул, подумав, что в сей курятник тоже стоит заглянуть. Ночи в Шадизаре были долгими, и он надеялся, что поспеет повсюду.

Много ли времени нужно льву, чтоб выпустить кишки двадцати шакалам?