Вокруг - березы, сосны, бурый отсыревший папоротник. Чтобы увидеть больницу, надо подняться по лесенке от моста. Скоро эта лафа кончится, лесенка зимою превращается в каток. Кряхтя, осиливаю ступени. Сумка сегодня тяжелая, потому что я дежурю сутки, и в ней - продукты питания, бритва, художественная литература и еще разная мелочь.

Мы выбираемся наверх и с ритуальной обреченностью смотрим на застекленную букву "Д", растянутую вширь, с двумя пристройками в качестве ножек - больницу. Hет, на букву она не похожа - слишком длинная. Скорее, на безголового пятиэтажного тролля из серого кирпича и стекла, который присел отдохнуть. Это я сейчас из кожи вон лезу, стараясь подобрать впечатляющее художественное сравнение. В действительности ежеутреннее созерцание этого здания не возбуждает никаких чувств, кроме приевшейся, не слишком острой тоски. И потому отчасти театральны наши вздохи - по причине непротивления судьбе.

- Я давно подозреваю здешние болота, - делится со мной Аспирян. - Hеспроста все это. От них какие-то испарения исходят, что ли... Люди поживут, поживут и начинают меняться.

Помню, он утверждал, что научился отличать сестрорецкого бомжа от, скажем, зеленогорского. Я чувствую, что и во мне постепенно просыпается такое чутье. Городок, в самом деле, особенный, в нем присутствует что-то отвязанное, отмороженное, но в то же время - мирное, свободно плавающее, засыпающее на ходу.

В качестве иллюстрации - недавний случай из жизни. Лежал в реанимации человек, больной и буйный, а потому - голый и накрепко привязанный к койке за все четыре конечности.