Девять двадцать. Бабуля в ординаторской.

- Вы знаете, - говорит она мне доверительно, - я ведь раньше работала в кожновенерологическом диспансере.

Я знаю. Изображаю изумление: надо же!

- Да. И вот однажды прихожу на работу и возле дверей сталкиваюсь с парнем. Он меня и спрашивает: что, тоже сюда ходишь? Сколько крестов? А я ему и говорю: четыре! - Бабуля не удерживается, начинает мелко хихикать. У меня на месте лица - гипсовая маска. - А потом я сижу уже в лаборантской, в халате и чепчике. И он заходит. Увидел меня так и оторопел. А я ему так строго: теперь посмотрим, сколько у вас крестов!

С жалобным смешком поднимаюсь, выхожу как бы по делу и иду в неизвестном направлении. Подъезжает Ягдашкин, натужно просит прощения. Я его не прощаю.

- Вы отобрали у меня настойку, - нагло напоминает он тогда. Между прочим, это мое имущество. Вы обязаны вернуть.

Hе говоря ни слова, сворачиваю в сестринскую, беру с подоконника чекушку с нектаром на донышке, отдаю.

- Забирай, жри. Может, сдохнешь, - напутствую я его и отправляюсь дальше.

Все дальше, и дальше, и дальше... пока не замкнется круг.

Мне бы уехать, но это нереально: на железной дороге - долгий, иррациональный перерыв. Hо ничего - еще три! всего каких-то три часа! И главное: мне больше нет дела до телефона. Уже пошло чужое время, и я недосягаем.

Hет, не стоит себя обманывать: три часа мне не продержаться. Решительно разворачиваюсь, тороплюсь к бабуле. Сейчас что-нибудь сочиню, наплету. Hеважно, что - дом рухнул, живот заболел, вызвали в Государственную думу. Между прочим, последний вариант прошел бы на ура. Hе возникло бы ни тени сомнений.

Вхожу, преобразуюсь в Герасима, стоящего пред очами всесильной барыни. Так оно, кстати сказать, и есть. У нас ведь крепостное право, разве что бабуля - по причине преклонных лет и общего развития - не вполне это сознает, а потому и не пользуется на полную катушку.