Он всегда был осторожен с ней — почти сознательно осторожен и мягок. Во всяком случае, Мерси так казалось. Она считала, что это — осторожность большого и сильного человека, который прекрасно понимает, что его могучие руки могут причинить боль. Подобное отношение трогало ее до глубины души, хотя она и затруднялась сказать, сознательно или интуитивно Ник поступает подобным образом.

А он уже целовал ее, целовал так страстно, умело и чувственно, что Мерси почувствовала, как у нее кружится голова. Ноги не держали ее, и она машинально обвила руками шею Ника. Даже после года встреч, после многих часов, которые они провели в его или в ее постели, чувственный голод, который возбуждали в ней его объятия и поцелуи, все еще был сильным. Он не утихал до тех пор, пока оба не достигали полного насыщения друг другом, и Мерси не могла, да и не хотела с этим бороться, как нельзя бороться со стихией или с законами природы, властвующими над каждым живым существом.

Вместе с тем ощущение собственного бессилия и готовности снова и снова отдаваться ему, возникавшее каждый раз, когда жесткие губы Ника прижимались к ее губам, раздражало Мерси. Как она ни старалась, ей еще никогда не удавалось первой разжать объятия, первой совладать с собой и восстановить власть над собственными эмоциями и чувствами. А вот Нику это удавалось всегда.

Всегда.

Черт бы побрал его выдержку и железную волю! Подняв голову, Ник с чуть заметной улыбкой посмотрел на нее и, сняв руки Мерси со свой шеи, снова усадил ее на подлокотник кресла.

— Ты действительно уверена, что сможешь отказаться от наших встреч, любимая? — спросил он.

Он всегда называл ее «любимой», когда они оказывались наедине друг с другом. Впервые Ник сказал ей эти слова прошлой весной, когда дождливым вечером предложил Мерси подбросить домой. В благодарность она пригласила его выпить кофе. Мерси и по сей день не могла сказать, как именно это случилось, однако когда она опомнилась, они оба лежали на ковре перед ее камином и Ник называл ее «своей любимой».