— Чума? — предположил Жеан.

— Нет… нет, — чуть слышно произнес копиист. — Его отравили.

— Кто?

— Брат Базен, бывший в ту пору келарем. В него вселился бес. Ужасная история… Вам ее не рассказывали?

— Никогда.

— В таком случае вы не видели и картины?

— Какие?

— Пойдемте!

Алжернон суетился, как мышь. Поглядев через плечо, чтобы проверить, нет ли кого в конце коридора, он достал из рукава ключ и открыл обитую гвоздями дверь.

— Никто и никогда не входит сюда. Строго запрещено. Здесь собраны богохульные писания и изображения, подозреваемые в ереси. Но вам следует посмотреть на них. Вот эта картина на деревянной доске намалевана служкой келаря, простоватым послушником, умершим вскоре от воспаления мозга. Благодаря ей удалось арестовать Базена, отравителя. Как увидите ее, мурашки побегут.

Он говорил так быстро, что Жеан с трудом понимал его, некоторые слова вообще были ему непонятны. Алжернон шарил в темноте, ища масляную лампу. Наконец по стенам склепа заплясали тени от колеблющегося язычка хилого пламени. Жеан прищурился. Среди вороха книг, часть которых была опутана цепью с висячим замком, стояло деревянное панно с изображением жанровой сценки на кухне. Жеан без труда узнал кухню с ее обстановкой, толстого мужчину с красным носом за работой — как всегда, склонившегося над котлом. Одной рукой он помешивал ложкой варево, другой сыпал в рагу какой-то белый порошок, очевидно, соль. Вокруг висели и стояли сверкающие котелки, котлы и чаны, с потолочной балки свисали гирлянды колбас и каплунов, ждущих своего вертела. Ленточная надпись занимала нижнюю часть картины.

— Что там написано? — спросил Жеан.

— О! — многозначительно произнес Алжернон. — Это написано на очень плохой латыни. Означает, примерно, следующее: «Отравление монсеньора Жильбера, приора д'Эглевьей». Дописано это было младшим приказчиком келаря, который потом умер от кровоизлияния в мозг. Можно подумать, что в этом рисованном обвинении сосредоточилась вся нечистая сила.