— Холодновато здесь, — поежился он. — Поднимемся ко мне. Я закажу горячий отвар.
Жеан спал очень плохо. Понятно, поручений вечером не будет и придется провести ночь в монастыре. Он завернулся в плащ и растянулся на деревянной скамье около камина. Сразу нахлынули сны, в которых Жеан видел, как брат Базен горстями сыплет соль в варево приора Жильбера… Возникло беспокойство, но он не знал отчего. Какое-то смутное впечатление, похожее на предчувствие. Одно из тех тревожных чувств, появляющихся в гуще леса, которое позволяло Жеану угадывать грозящую засаду.
Братья возвращались с заутрени, и тут Жеана осенило.
Он осторожно встал, проскользнул в скрипторий, где за столом, положив голову на руки, похрапывал Алжернон рядом со своими письменными принадлежностями.
— Проснитесь, — прошептал Жеан, легонько тряся его за плечо. — Вы зря жжете свечу. Берите ключ, я хочу еще раз взглянуть на картину.
— Нет… нет, не стоит, — запинаясь, проговорил писец. — Мне не надо было показывать ее вам, но захотелось похвастаться… Меня одолела гордыня.
Жеан взял его за локти и силой заставил встать. Через некоторое время они уже входили в запретную кладовку. Покидая скрипторий, Жеан захватил с собой большую лупу, при помощи которой копиист читал пришедшие в негодное состояние манускрипты.
Он приказал Алжернону светить ему, пока медленно водил лупой по картине. Почти сразу Жеан отыскал желаемое.
— Смотрите-ка! — присвистнул он. — Вот сюда, на поверхность котла.
— Что? — воскликнул писец-миниатюрист.
— Взгляните на котел слева, — пояснил Жеан. — Он сделан из меди, а на нем отблески огня. Если смотреть внимательно через лупу, можно заметить, что детали выписаны очень тщательно, и они отражаются в металле, как в зеркале.
Жеан снова наклонился к картине. Он не лгал. Художник написал на выпуклости котла крохотное деформированное изображение. Сцена происходила за картиной, и сосуд служил как бы зеркалом. Прищурившись, можно было разглядеть монаха с длинным узким лицом и крючкообразным носом; он доставал из рукава рясы черный флакон, собираясь вылить его содержимое в бокал, стоявший на подносе. Лицо монаха выражало напряженность и ненависть. На округлости флакона ясно виделся череп, так что не оставалось никаких сомнений в содержимом бутылочки.