- А теперь расскажите нашим юным телезрителям, девочкам и мальчикам, как вы стали художником, почему вы начали иллюстрировать для них книжки.

Это в телевизоре.

А в комнате Светин отец сел на диван и сказал:

- Сейчас будет это неприятное место. Надо было как-то иначе тогда сказать. И рисунок получился слабый.

- Я был таким же, как все мальчишки. Любил подраться и поозорничать, у меня был самый громкий в классе голос, и его, наверно, не очень любили учителя, потому что подавал я его во время чужих ответов, - говорил Светин отец с экрана. - Но однажды, лет в двенадцать, я увидел девочку в окне уходящего поезда, и хоть я никогда ее больше не встретил, но повсюду я стал рисовать ее лицо… Рисунок выглядел примерно так… - И Светин отец провел три линии на бумаге.

Получилось лицо. Хороший рисунок, всего из трех линий, а уже красивое лицо. Мне бы так никогда не нарисовать.

- Садись на диван, - сказал мне Степан Константинович. - По телевизору не выступал?

- Нет.

- Будешь выступать, узнаешь. Вроде бы нормальный человек, а как наведут на тебя камеру, сразу и руки чужие, и голос не свой. Вон какой я там деревянный.

- Не деревянный, а нормальный, - сказала Света.

Степан Константинович сходил на кухню - проверить, как сохнут мои брюки. А Света проговорила:

- Мой папа не только книжки иллюстрирует, а еще и картины пишет. Зато я рисовать совсем не умею.

Я посмотрел на шкаф и увидел там за стеклом много книг.

- Это все папа иллюстрировал, - подтвердила Света.

Две из них я читал и хорошо помнил рисунки, потому что они мне понравились. Одна у меня даже дома была.

После выступления Степана Константиновича передавали кино. Мы посмотрели половину фильма и стали пить чай с вкусными сухарями и с медом.

А потом мои брюки высохли, и Степан Константинович сказал:

- Ну, дети, давно пора за уроки. Сейчас я тебя провожу, а то родители твои уже переволновались. Надо было им позвонить, да я с расстройства забыл. Мама поздно приходит?