— Да только золото это, — оправдывался он, — я хотел взять не для себя, а для моего принца. Его казна была пуста, и он очень в нем нуждался.

— Я прекрасно вас понимаю, — сурово произнес монах, — и тем не менее из-за этого пострадала невинная душа. Эта юная девушка, которую вы не смогли полюбить…

— Я полюбил ее и все еще люблю, она стала моей женой, и я никогда не перестану ее любить. Я сам же и угодил в расставленные мною сети, в этом-то и состоит мое наказание. Единственное, о чем я теперь сожалею, так это то, что я ничего о ней не знаю.

Воцарилось молчание, его нарушало лишь прерывистое дыхание де Селонже. Монах, погруженный в собственные мысли, смотрел на него отсутствующим взглядом. И вдруг он неожиданно вытащил из-под рясы небольшой бумажный свиток и вложил его в руки узника.

— Один человек вчера вечером умолял меня передать вам это послание. Кажется, в нем содержится именно то, что вам так хотелось узнать.

Филипп взял свиток так, как будто это была облатка

— Этот человек, он назвал вам свое имя?

— Конечно, иначе я бы не взял у него письмо. Он сказал, что его зовут Матье де Прам.

Позабыв, что он должен оставаться коленопреклоненным до тех пор, пока не получит отпущения грехов, Филипп, обрадованный этим известием, вскочил и подошел к окошку, светившему розовым светом утренней зари. Его пальцы дрожали, не решаясь развернуть тоненький свиток.

Де Прам был его оруженосцем, он столько лет провел рядом с ним, бок о бок, как на войне, так и в жизни, что в конце концов стал одним из самых лучших и верных его друзей. Они расстались в марте, когда Филипп отправил его в Турень разузнать, что сталось с Фьорой. Ему была невыносима сама мысль, что он ничего не знает о ней, и никто другой не смог бы выполнить его деликатное поручение лучше, чем Матье: увидеть — и не быть увиденным, узнать, но так, чтобы никто не догадался о его присутствии.