А Тихон вдруг встал и, повернувшись к ней спиной, заговорил:

- Ты не понимаешь, Ольга. Ты просто не сможешь понять меня сейчас, такая, как есть. Да я бы и сам раньше не смог. Вот ты сейчас думаешь. Что это не я, что я не могу быть таким. А я не понимаю, как мог быть другим. Не понимаю, как мог быть вместе с тобою столько времени. И я тебя очень прошу, давай не будем устраивать сцен. Уходи.

И темная улица. Пустота. Где-то смеются, совсем рядом шорох шагов, - но это все пустота. Ни осталось ничего. Вся жизнь превратилась в пустую темную улицу. Все чувства слились в свербящую, сводящую с ума боль, ржавую и непрекращающуюся ни на миг.

Она не замечала, куда идет, да и какая разница, если везде - пустота.

Дома, дома, дома: Все окна горят, голоса и смех ото всюду, все ждут праздника, первого Нового года этой проклятой войны. А она: Она просто стала чужой в этом мире ожидания- она уже ни чего не ждала.

Ольга ускорила шаги, потом побежала. Куда?

Неважно, просто куда-нибудь. В пустоту, безверие, одиночество, но как можно дальше от этой лютой, холодной боли.

И бешенная гонка эта продолжалась долго, она не знала сколько именно потеряла чувство времени, - но очень долго. А потом она услышала эту музыку. Как будто луч чистого света в ее смрадном, лишенном надежды мире. Несмотря ни на что, там, среди пустоты, льда и ржавчины играла флейта. Играла так, как будто кроме этой музыки уже ничего не осталось и весь мир превратился в звуки, такие чистые, что даже на ноты их раскладывать было страшно, и такие хрупкие, что только тронь - и рассыпятся тысячью мелких хрусталиков. И тогда уж действительно не останется ничего, но это ничего будет прекрасным.

И не в силах сопротивляться силе этой музыки, Ольга пошла к ней, вытянув словно слепая руки, беззвучно шевеля губами, не замечая ничего и никого. Она шла, и ее босые ноги кровоточили от порезов, оставляемых мелкими гранями хрусталиков, усыпавших пустой мир.