Выходя на следующей и усмехаясь, он старался, чтобы усмешка была не слишком самодовольной.

– Инесс, – сказал он из вестибюля метро, где были установлены таксофоны с кнопочным набором и оплатой магнитными карточками. – Инесс, это снова я, я вам еще не надоел? Ах, даже так. Что ж, готовься, буду через семь тире двенадцать минут, я, как обычно, рядом, дышу буквально в затылок.

– Свет мой ясный, я сама тебе подышу, куда скажешь, только появляйся поскорее! – верещала в трубку Инка за одну с хвостиком автобусную остановку от него.

– Ага. Тогда поведай, сама выставишь, кто там у тебя в койке валяется, или опять мне придется?

– Ой, жаль-то какая, что не валяется никого, я б с таким удовольствием снова посмотрела! Зато, может, какая гадость… какой гадость – так говорится? – в ванне плещется? Я поищу.

– Ты лучше специально пригласи.

– Ясненько. Но уж если не найду за минутки эти, не кори меня, бедную.

– Не буду, – пообещал он. – Жди, в общем.

– Жду, жду, уже раздеваюсь.

Все еще усмехаясь, он вышел наверх, пряча магнитную карточку в бумажник и доставая купюру.

Усмешка сбежала с его лица, когда он, отойдя от цветочницы, вдруг понял, что держит в руках одну-единственную темную, почти черную розу, купленную им только что.

символ любви страстной подарите мне

Спешащие прохожие обходили его, застывшего как истукан, со слепым окаменелым взглядом. Рядом торговали. Шумел проспект. У цирка поднимали на растяжках радужный монгольфьер с корзиной, набитой восторженной ребятней.

«Она так и сказала тогда: одну красную розу, символ любви страстной. И все. Черт бы побрал память».

Тряхнув головой, он провел по лицу ладонью и заметил окружающий его мир. С большой буквы – Мир. Куда он выпросил себе возможность время от времени возвращаться… зачем?