Итак, он остался один. Слишком умный, чтобы полагать себя непризнанным гением, слишком наивный, чтобы просто плюнуть на жизнь, слишком неудачник, чтобы разочаровываться... Что осталось - мокрая улица, темный подъезд, пятый этаж без лифта, но с окнами во всю стену - как и следует в мастерской, бутылка кефира на после ужина и невеселые мысли о том, чего уже никогда не будет... Аркадий Яковлевич не торопясь, но и не останавливаясь - слава богу, он еще не в том возрасте, чтобы отдыхиваться на каждой площадке, поднялся наверх по лестнице. Чуть помедлил у обшарпанной кожаной двери, нащупывая ключи по всем карманам. Вошел, снял ботинки, пристроил кефир в холодильник, сел в любимое мягкое кресло, когда-то обитое красным плюшем, огляделся вокруг... Два мольберта с чистыми холстами по углам, засохшая палитра - под слоем пыли не различить, что за краски на ней мешали. Гипсовая Венера прячется за горшком с засохшим алоэ, смотрит меланхолически... Дура. Жалкие афишки по стенам, книжный шкаф - с грудой альбомов и умных книг - когда его открывали в последний раз? Куча грязной посуды на кособоком столе, серые оконные стекла - все плохо, приятель. Чаю, что ли выпить для поддержания настроения? Аркадий Яковлевич проследовал на кухню - за новым поводом для расстройства. Чая не было. В заварочнике цвел пенициллин, на дне жестянки сиротливо стыл тараканий трупик, пакетный "Липтон" - подарок заботливой дочери - выпили по случаю дня рождения. И, в довершение несчастий, шум за окнами заверил Аркадия Яковлевича, что на улице начался ливень. Hу что за невезенье! Аркадий Яковлевич задумчиво почесал бороду - а не повод ли это? Да, пожалуй. Он разделся, посидел минутку потирая колени - суставы как всегда являли собой барометр. Hабросил халат, подвернул рукава, поплевал на руки... И пошел разбирать кладовку. Покойная жена была запаслива неудачную зиму девяносто четвертого года Аркадий Яковлевич пережил исключительно благодаря древней гречке и окаменевшему варенью, а чай, между прочим, вообще не портится.