Он не на шутку обиделся. Разочаровался он.

- Ладно, - согласился я, - в двадцать семь лет. В двадцать семь лет я впервые Евангелие прочел. И то от одного Матфея. А Ветхий завет так и не прочел, кроме псалмов и Екклесиаста. Но с тех пор при себе держу.

- Раскрываете и закрываете?

- Раскрываю и закрываю. - Он мне положительно нравился.

- По половине?

- Ну разве что... - замямлил я. - По половинке.

- Так вы ж не пьете? Вы не пейте, я не обижусь... Моцарт - гений? спросил он, приняв.

- Вот уж гений!

- Все-все гений.

- И вы все слушали?

- Ну не все. Но много. Сколько удавалось.

- А вы знаете, сколько вещей его вообще исполняется?

Я не знал. Уж больно он таинственно спросил.

- Десять процентов! - Он не в силах был сдержать ликования.

- Да ну! - Я был изумлен.

- Вот! Перепроизводство - это еще одно свидетельство невоплощенности гения, уже по горизонтали. Чего ему гнать да гнать, если он уже воплотился?

- А - кушать? - тут уж я его подловил. - А "не продается вдохновенье"?

- М-да, - тут он вздохнул. - Вы знаете, во что обходился Моцарту новый камзол?

- Этого не знаю.

- В симфонию!

Стояла полная ночь. Во всяком случае, здесь, в овраге. Мы дышали друг другу в лицо. Мы осветили их, прикуривая. На лбу его вздулся драгоценно комарик.

- Вы позволите? - И я стукнул его по лбу.

- Спасибо.

И мы полезли к выходу, там еще светлело разбавленными чернилами небо.

- Вы бы видели этот камзол! - пыхтел он снизу. - Это же райская птица! "Взгляни на лилию, как она одета!" Не хуже был вынужден одеваться и Моцарт...

- А как же... при дворе... - с пониманием отозвался я.

Мы вышли к строительной площадке. Там было лысо и неожиданно светло. Внизу осталась совсем уже ночь. Особенно светлела колокольня в лесах, а звонница даже будто светилась отдельным, сквозящим светом. "Изумительно!" хотел уже воскликнуть я, как бы забыв о новом друге, все-таки - кому-то...