Я хорошо знал и того и другого, поскольку одно время сам жил в третьем бараке. Публика была еще та, однако ни в чем предосудительном с точки зрения арестантской жизни упрекнуть их было нельзя. Фриц — широкоплечий нагловатый боксер — приехал к нам с усиленного режима, где отрезал голову какому-то зеку, заведующему столовой, который отказался кормить его мясом. За него ему добавили одиннадцать лет, три первые — в крытой тюрьме. Пепел сидел за бандитизм и имел тринадцать лет со свободы. В зоне с ними никто не связывался: все знали, что эти парни «без отдачи» и с дурью в голове. Разумеется, они не принадлежали к когорте «чистой» братвы, тем не менее с ними считались, как с порядочными, даже авторитеты.

Я подивился про себя смекалке Гадо и отдал ему должное — лучших кандидатов для стрельбы по живой мишени в, так сказать, экстремальных условиях нельзя было и сыскать. Эти будут палить до последнего патрона как одержимые, пока их собственные головы не уткнутся в землю.

Поздоровавшись со всеми за руку, я тихонько присел рядом с ними и не стал ни о чем спрашивать.

— Валит только капитан, братва! — пошутил для разрядки Гадо и сразу перешел к делу. — Сейчас два часа ночи… Пока дойдём до двенадцатой зоны, соберем лестницу, пройдет еще полчаса. Нам нужно уложиться в час, час двадцать. В четвертом часу утра особенно хочется спать, менты на расслабухе. Двинемся по двое. Дойдёте до рельс, не забудьте посдёргивать с себя бирки, — напомнил он о бирках на наших телогрейках.

Ночью биржевые оперативники, шныряющие по бирже в поисках нарушителей, всегда смотрели на бирку зека, отлавливая таким образом чужаков из соседней, одиннадцатой зоны. Одиннадцатая и двенадцатая стояли рядом, через забор друг от друга, биржа же была общей. На работу выходило сразу полторы-две тысячи человек в смену. Чтобы как-то «замаркировать» осужденных, нам всем вменили в обязанность малевать на бирках кроме фамилии и номера отряда еще и белые кругляши. Зеки из двенадцатой малевали квадраты.