— О Аллах! Почему я не выписал ему повестку в морг?! — вслед за мной взвыл Гадо, хватаясь за голову. — Кто мешал мне проткнуть ему горло, когда он «вырыгнул» про Тимура?! Ишак, какой я ишак! — лаял он себя по-русски и по-таджикски и мелкими шажками ходил по будке взад и вперед, словно находился камере.

— Теперь поздно говорить, Гадо! О деньгах в сапогах не знал даже ты, он просто высчитал, где они могут быть. Чисто по-лагерному, вот и все. У нас ещё есть «ствол» и запасная обойма… Сейчас надо подумать, что делать дальше.

На некоторое время инициатива перешла ко мне. Гадо был слишком придавлен случившемся, в зоне подобное не «проканывало»; он был явно не готов к столь дикому и наглому «крысятничеству», которое нарушило все его планы в одно мгновение.

Безусловно, нам надо было уносить ноги как можно скорее, не дожидаясь прихода Тимура. О каком бы то ни было промедлении не могло быть и речи. Кто знает, что натворит сейчас этот козел с автоматом в руках и куда он подался?.. Если его свяжут, он без зазрения совести сдаст всех подряд, вплоть до домовой книги, лишь бы спасти собственную шкуру. Такие поступки не прощаются и через двадцать лет, он знал это не хуже нас. Отныне его место — среди «шерсти» и «махновцев», в одиночках и «гашеных» хатах, в какой бы тюрьме или зоне он ни находился. Бандит не вор, его всегда тянет на пакость и гнусность, как муху на дерьмо, и только обстоятельства и условия вынуждают его придерживаться по жизни неких рамок и условностей. Мы многого не учли, мы с ходу расслабились, полагая, что все позади.