Дядя стал куда-то собираться с друзьями.

- И я с ними хочу, - сказал Миша.

- Не придумывай, - оборвала мама. - Нечего тебе делать со взрослыми.

- Потерпи, путешественник, - сказал и дядя. Он вышел из соседней комнаты наутюженный, побритый, наодеколоненный. - У нас с тобой все впереди.

- Впереди, впереди, - передразнил Миша недовольным тоном.

И послышался мамин окрик:

- Как разговариваешь?

Но Миша уже не в силах был остановиться:

- Вот и разговариваю. В письмах-то он что обещал? Рассказывать. А теперь?

- Замолчи, в конце концов! - крикнула мама.

- Ну и ладно, и ладно! И ты тоже… И все вы! - Миша выскочил из дома. Он прошмыгнул мимо изумленного дяди и онемевших его друзей, стоящих во дворе. Юркнув под ветки груши, он пробежал вдоль малинника в дальний конец сада и вскарабкался на сараюшку. Здесь была дырка на сеновал. Миша кинулся в сено.

Сквозь щелястую крышу просачивались тонкие лучи солнца. В их золотистых нитях прыгали пылинки. И сердце у Миши прыгало. И стучало так, что было слышно, наверное, на улице. А перед глазами стояла картина: покачивая сокрушенно головой, мама жалуется дяде на непутевого сына - стал такой грубый, такой невозможный, совсем отбился от рук. Она часто жалуется теперь на Мишу родным, соседям, даже учительнице в школе.

А нет, чтоб рассудить по справедливости. Ведь как он ждал дядю с его рассказами! Как ждал! И не разноцветные перья ему нужны. Не зубы крокодиловы. Вот убежит он сам в какой-нибудь морской порт, проберется на корабль и спрячется в трюме. А корабль выйдет в открытое море, и моряки уже не высадят беглеца на берег, когда обнаружат его. И никто там не будет его ругать, а будут только по-флотски похлопывать по плечу да нахваливать: «Молодец, наш товарищ юнга Михаил Громов!»

МОЖНО ЛИ ПРОЖИТЬ БЕЗ ВРАНЬЯ?

Размечтался Миша, притаившись на сеновале. И вдруг услышал внизу какое-то бормотание.