Где-то в глубине бара радостно захохотали.
Юл с невозмутимым видом, словно проделывал аналогичную процедуру ежедневно, выудил из левого кармана неожиданно осиротевших штанов армейский 45-зарядный бластер и, неопределенно хмыкнув, сунул его себе за пазуху. Потом, задумчиво окинув отсутствующим взглядом ту часть толстяка, что до недавнего времени была тайной, а теперь вдруг неожиданно сделалась эпицентром всеобщего внимания, спокойным голосом посоветовал:
— Я бы на вашем месте, приятель, все же прикрыл истинное лицо. В конце концов, здесь могут быть дамы.
В глубине бара опять весело «заржали».
Юл, не обращая внимания на бурную реакцию публики, невозмутимо подытожил:
— Все тайное рано или поздно становится явным, но иногда так хочется, чтобы это все же не происходило!
С этими словами Юл швырнул толстяку останки брюк, вероятно, уже отслуживших свое, но толстяк, используя их как набедренную повязку, поспешно обмотал могучие седалище и с ненавистью прошипел:
— Ты еще пожалешшшь об этом! Нашшши пути пересекутся: я с тебя не шшштаны, шшшкуру спущщщщу!!!
Юл вежливо усмехнулся:
— Зачем же откладывать? Мы можем заняться этим прямо сейчас.
Но толстяк резво устремился к выходу, придерживая на ходу свой импровизированный вариант облегченного делового костюма. И лишь на мгновение задержавшись в дверях злобно рявкнул:
— Ир Шир!!! Запомни это имя!
— Обязательно, — миролюбиво кивнул Юл. — Я запишу, чтобы случайно не забыть, — но отвернувшись, тут же полностью позабыл обо всем инциденте, неспешно пробираясь к свободному столику в самом дальнем углу переполненного бара. Бар был полон, но этот столик — его любимый — занять еще никто не успел.
Юл сел, привалился спиной к прохладной, шершавой, сделанной из добротного патриархального бетона, стене и прикрыл глаза.
«В жизни настоящего мужчины есть два воистину трагических момента. Первый, — когда другие тебя начинают считать старым и, например, вышвыривают на пенсию, и второй — когда собственный организм вдруг объявляет себя старым и откалывает не менее сногсшибательное коленце!»