Тоска и ужасъ, стѣснявшіе мнѣ грудь, вдругъ удвоились: приблизившись ко мнѣ, скользившая по воздуху фигура зажгла свѣтильникъ, который она держала; складки ея одежды тускло освѣтились, но все остальное продолжала оставаться невидимымъ… Громаднымъ усиліемъ воли мнѣ удалось оторвать очарованный взглядъ отъ таинственнаго видѣнія, и я повернулъ голову въ надеждѣ увидѣть стоявшихъ рядомъ со мной жрецовъ; но никого нельзя было разглядѣть: кругомъ стоялъ густой, непроницаемый мракъ. Это разрѣшило опутавшія меня страшныя чары: я испустилъ крикъ, крикъ тоски и ужаса, и спряталъ лицо руками.

До моего слуха донесся голосъ Агмахда: „Не бойся, дитя мое“, произнесъ онъ своимъ мелодичнымъ, невозмутимымъ голосомъ.

Я сдѣлалъ усиліе, чтобы овладѣть собой, ободренный звукомъ его голоса, въ которомъ было, по крайней мѣрѣ, нѣчто не столь чуждое и страшное, какъ въ закутанной фигурѣ стоявшей передо мной. Она была здѣсь не очень близко, но все-же достаточно близко чтобы наполнить душу мою какимъ-то неземнымъ ужасомъ.

„Говори, дитя“, снова раздался голосъ Агмахда: „и скажи намъ, что тебя такъ взволновало“.

Я не смѣлъ не повиноваться, хотя языкъ мой прилипъ къ нёбу, но чувство изумленія превозмогло чувство страха, и я заговорилъ легче, чѣмъ-бы могъ, не будь его.

„Какъ!“ воскликнулъ я: „Развѣ ты не видишь свѣта исходящаго изъ-за той двери? Развѣ тебѣ не видно закрытой фигуры? Отгони ее! Она меня пугаетъ!“

Казалось, тихій сдержанный шепотъ пробѣжалъ сразу по рядамъ толпы: было очевидно, что мои слова произвели потрясающее впечатлѣніе на всѣхъ. Затѣмъ, снова прозвучалъ ровный голосъ Агмахда: „Привѣтъ нашей Царицѣ! Мы преклоняемъ передъ ней колѣни!“

Закутанная фигура слегка кивнула головой и еще ближе придвинулась ко мнѣ. Наступило полное молчаніе, послѣ чего златобородый жрецъ заговорилъ еще разъ.