Не прекращая говорить, она осторожно разбинтовывала тугую госпитальную повязку. В ожидании боли Романов напрягся, стиснул зубы. Ничего не произошло — ловкие женские пальчики почти безболезненно освободили рану, принялись ощупывать ее края.

— Главное — нет воспаления… Отлично, очень хорошо… Кровь засохла — тоже неплохо… Неделю тому назад мне довелось перевязывать рану у сержанта из второй роты. Здоровенный парняга, а плакал, мамочку звал. А вы терпеливый..

Закончив перевязку, фельдшерица присела рядом с побледневшим ротным.

Не глядя на одевающегося командира, принялась неторопливо собирать в сумку лекарства и инструменты.

— Удалось выпросить в полку медикаменты? — равнодушно поинтересовался Романов, с трудом справившись с тесными галифе и кирзачами. — Или зря съездили?

Длинные ресницы недоуменно поднялись, голубые глаза брызнули солнечными лучами. В них — и насмешливый вызов, и задумчивое недоумение.

— Почему зря? Обезболевающего выпросила, кое-что из перевязочных средств… Спасибо мужу — помог.

Короткое словечко «муж» произнесено с наивной гордостью и вызовом. Дескать, наверняка, вам наговорили нелепости типа походно-полевой жены, состоящей при комбате в качестве временной любовницы. Так вот, она вовсе не любовница и не командирская подстилка — самая, что ни на есть, законная супруга!

— Мужу?

— Удивляетесь? — смущенно потупилась фельдшерица. — А чему удивляться-то? Да, комбат, или, как его прозвали недоумки, вечный комбат, доводится мне мужем. Что из этого? Правда, мы с ним незарегистрированы и невенчаны, но разве в этом заключается прочность брака?

Все же «ппж», подумал Романов, но это прозвище потеряло для него режущую до крови остроту, сделалось более чистым, почти стерильным. Может быть, потому, что женщина ничего не скрывала и ничего не стыдилась.

По всем человеческим законам нужно бы прекратить бесстыдные распросы, перестать травмировать фельдшерицу, но в Николая будто черт вселился.