На фронте часто самый незначительный эпизод воспринимается отличительной чертой командира, по ней приклеивают клички, на нее равняется авторитет. Романову страшно хотелось разгрузить раненную ногу, взгромоздиться на кобылу, но как посмотрят на эту слабость нового ротного подчиненные?

— Отправь доходягу в обоз — пусть впрягут в одну из ротных повозок!

— Товарищ старший лейтенант, фельдшерица наказала беречь ногу…

— Кому сказано? Или пояснить другими словами?

Мимо на резвом жеребце проскакал комбат, за ним — посыльные, ординарцы. На минуту остановился, иронически оглядел лошадь-доходягу, прихрамывающего ротного, но ничего не сказал. Отыгрался на рыжем усаче, пулеметный ствол на плече которого казался детской игрушкой.

— Подтяни ремень, Федоров, пузо отвалится. В последнее время походишь не на доблестного воина — на беременную бабу! Не стыдно?

Солдаты рассмеялись. А усач, похоже, не обиделся — послушно подтянул ремень, выпятил богатырскую грудь. Комбат удовлетворенно кивнул и запылил вперед к боевому охранению.

И все же Романов краем глаза увидел, как обидчиво дрогнули густые брови пулеметчика, как сжались в кулаки сильные пальцы. Опасную игру ведет Видов, слишком опасную, подумал ротный, так недолго и пули дождаться. Не мирное время — война, когда жизнь почти не ценится.

— Вон капитан не стесняется, ездит верхом, а вы — раненный — идете с солдатами, — надоедливой нянькой ныл старшина. — Свалитесь — сызнова в госпиталь, да?

— То, что положено командиру батальона, не по зубам ротным и взводным… Все, прекратить прения! Отправляйся на свое место! — резко, в видовской манере, приказал старщий лейтенант.

Ворча, на подобии наказанного дворового пса, Сидякин со злостью хлестнул прутом шатающуюся кобыленку и отстал. Солдаты засмеялись. Не со злостью — по доброму. Новому, мол, комроты палец в рот не клади — по плечо руку отхватит!