— Ну, тогда села летающая тарелка...
— Ага, — не улыбнулся Петельников.
Его профиль, словно выведенный черной тушью на сером фоне окна, виделся следователю медальным, чеканным. Даже губы не шевелились; впрочем, нечто среднее между «ага» и «угу» можно говорить и без губ.
Рябинин не любил бессюжетной литературы, полагая, что она неточно отражает законы бытия. Все имеет свое начало, свой расцвет и свой конец, будь то работа, дружба или любовь. Да и у жизни нашей есть начало и есть конец. Место происшествия — это начало, ибо от него потекут плотные дни следствия. Начало для него, для Рябинина. А для виновника происшествия? Наоборот, потому что преступление есть конец какой-то социальной истории. На какую же историю он едет?
Машина повернула с асфальта на проселочную дорогу и заколыхалась на рытвинах и корневищах. Темные от дождя стволы сосен закрыли темное небо — хоть фары включай. Песок под колесами шипел тихо и недовольно. Рябинин прижал к груди тяжелый следственный портфель, который норовил вырваться и ударить инспектора
Сосны помельчали. Через километр они незаметно сменились тонкими сероствольными березами, скоро перешедшими в ольшаник. Тот долго тянулся мокрым однородным массивом. Оборвался кустарник сразу, за дренажной канавкой. Машина уткнулась в нее бессильно. Инспектор и следователь вышли, переступая занемевшими ногами.
У канавки стоял наскоро собранный шалашик. Из него вылез инспектор Леденцов, за которым появились понятые, эксперт, участковый... Они выжидательно окружили приехавших.
— Намокли? — весело спросил Петельников, который сбросил таинственность и стал самим собой.
— А у нас только что заморосило, — ответил Леденцов.
— Тогда идем.
За кустарником лежало бескрайнее кочковатое поле, поросшее рыжей травой. Они пошли его краем, ступая друг за другом, чтобы меньше намочить ноги. Рябинин шел вторым, за инспектором, и вдыхал сырой воздух, настоянный на багульнике. Земля под ногами была гулкой, словно в ней залегли пустоты. Торф, толщи сухого торфа, еще не промоченные осенними дождями. Осушенное болото.