Петр закурил, взял красный фломастер и написал против фамилии Найденовой: «Пнд., 10.00, пов. и проп.». Дело маньяка было почти закончено, оставались последние штрихи. Швец не спал третьи сутки, проводя адскую работу во главе группы, расследовавшей убийство депутата Госдумы Филонова, но ничего существенного пока найти не удавалось. По нескольку раз звонили и. о. Генерального прокурора и начальник следственной части, их, в свою очередь, терзали журналисты и разъяренный парламент, а убийцы — средь бела дня на Арбате остановившиеся рядом с его машиной на светофоре и выстрелившие в висок депутату, — исчезли, словно сквозь землю провалились. Даже марку машины никто не запомнил!

Голова отказывалась работать напрочь. Дело было даже не в бутафорской гранате — она стала последней каплей, переполнившей два года копившуюся усталость. Полтора года работы в Мосгорпрокуратуре и вот уже полгода при Генеральном, вернувшемся в прокуратуру после эйфории, в которой он пребывал, уверовав в свободу и независимость частного предпринимательства, в ныне развалившемся коммерческом агентстве. Ощущение свободы очень скоро сменилось горечью очередного обмана. В сущности, умный, образованный, повидавший виды Швец давно понял, что жизнь и есть не что иное, как цепь обманов — больших и маленьких, исходящих от своих и чужих, совершаемых с умыслом и без. Сомнение уже получило постоянную прописку в душах привыкших к обману людей. Но даже зная об этом, Швец попался, как попались в то время почти все, уверовав в демократию, гласность и свободу выбора. Сегодня общество расплачивалось за то, что позволило себя обмануть, Расплачивалось слезами и кровью, расплачивалось человеческими жизнями и душевным покоем.

Россия погрязла в криминальном дерьме. Дилетантские указы «Туловища» уже не обнадеживали; появление нового Уголовного кодекса тормозилось всеми структурами; существующие процессуальные нормы парализовывали работу суда и прокуратуры; ложь об отмене телефонного права стала очевидной.