Научный синтез выступает всегда как некое согласование количеств. Поэтому и истину вещи, ее определенность наука всегда ищет как определенность количества. Сведение всего многообразия опыта к количеству уже изначально было одной из главных целей науки. Пионеры науки XVII столетия по-разному, но одинаково настойчиво решали эту задачу. Декарт, благодаря своей метафизике, сводил физику к геометрии, а последнюю с помощью метода аналитической геометрии - к арифметике, к вычислениям. Галилей хитроумными рассуждениями старался опровергнуть одно из главных препятствий для построения математической физики ― платоновский тезис о неспособности материи воплощать точные математические формы. Лейбниц, феноменологически переосмыслив пространство и время, дает “зеленый свет” прогрессу математической физики. Параллельное бурное развитие соответствующих разделов математики ― теории дифференциальных уравнений, вариационного исчисления, теории функций комплексной переменной и т.д. ― все более укрепляет авторитет математического естествознания и постепенно выдвигает его на роль научной парадигмы вообще. “...Я утверждаю, ― пишет И.Кант в 1786 году, ― что в любом частном учении о природе можно найти науки в собственном смысле лишь столько, сколько имеется в ней математики”

Должно заметить, что наука античного мира и средневековья была типологически другой. Измерения, количественные характеристики отнюдь не были главным методом и главной целью древней науки. Античная наука исходила из того, что измерять можно лишь то, что способно воплощать точные математические формы. Это была, так называемая, “надлунная” сфера пятого элемента (у Аристотеля) и, вообще, астрономия, законы движения небесных светил. “Подлунный” же мир, в частности, земные материальные вещи были в принципе неописуемы с помощью точных математических соотношений ― просто потому, что материя не способна точно воплотить идеальную форму.