Джонни улыбнулся про себя. Значит, еще не все потеряно.

— Вы упомянули убийство, — сказал он. — Полагаю, у вас наготове внушительный список здешних преступлений такого рода?

— Тут ты припер меня к стенке, — признал старик. — У нас было одно громкое дело в 1739 году — семнадцатилетняя девушка убила своего новорожденного младенца, которого родила от дьякона, служившего в церкви в северном углу, где твой отец был крещен и обвенчан и откуда его проводили на кладбище. Потом был один труп во время Гражданской войны в результате ссоры между аболиционистом

— О сложности убийства в новоанглийской глубинке, — напомнил Джонни.

— Ах да. Ты должен понять, что пуританский дух давит на нас, как газы на больной живот. Как бы нас ни помешивали чужими ложками — из Нью-Йорка или даже из Кадбери, — мы все равно не превратимся в водянистый суп. Шинн-Корнерс застеклена, как теплица. Мы варимся в собственном соку, и только если держать нос против ветра, можно почуять наш запах.

— Только не мой, — вздохнул Джонни.

— А кто говорит о тебе? — осведомился судья. — Ты так же далек от Шинн-Корнерс, как азиатская холера. Не позволяй твоей фамилии вводить тебя в заблуждение, мой мальчик. Ты невежда, и это исторический факт. Позволь рассказать тебе кое-что о пуританской натуре, которую из тебя вытравили. Пуританская натура сводится к одному — замкнутости. Не лезь в мои дела, сосед, и я не буду лезть в твои. Конечно, если и пока не возникает угроза всей общине. Тогда начинаются противоречия.

— Убийство, — напомнил нью-йоркский родственник.

— Я к этому подхожу, — отозвался судья Шинн. — Для здешних жителей убийство — больше чем преступление.