1. 3, 18), не возненавидит произносящих, что Сын есть одно из творений? Как может Он быть равен сотворенным чрез Него вещам? Или как Он единороден, причисляясь, по их мнению, ко всему? Как мог Он произойти из не-сущего, когда Отец говорит: отрыгну сердце мое Слово благо (Пс. 44, 1) и из чрева прежде денницы родих Тя (Пс. 109, 3)? Или как Он не подобен сущности Отца, когда есть совершеннейший образ Его, отчее сияние, и когда Сам говорит: видевый Мене виде Отца (Иоан. 14, 9)? Как Сын, будучи Словом и мудростию Бога, мог некогда не быть? Это все равно, если бы они сказали, что Бог некогда был бессловесен и не мудр. Как Он превратен и изменчив, когда говорит о Себе: Аз во Отце и Отец во Мне (Иоан. 14, 10) и Аз и Отец едино есма (Иоан. 10, 30), или чрез Пророка: видите, яко Аз есмь и не изменяюся (Мал. 3, 6)? Может быть, эти слова иной будет относить к самому Отцу; но гораздо приличнее в этом месте прилагать их к Слову; потому что Оно, и вочеловечившись, не изменяется, или, по Апостолу, Иисус Христос вчера и днесь, тойжде и во веки (Евр. 13, 8)? Что заставило их также говорить, будто Он рожден для нас, когда Павел пишет: Его-же ради всяческая и им-же всяческая (Евр. 2, 10)? А что касается до их хуления, будто Сын не знает совершенно Отца, то этому удивляться не должно; ибо однажды предположив вступить в борьбу со Христом, они уже отвергают слова самого Христа: якоже знает мя Отец, и Аз знаю Отца (Иоан. 10, 15). Если Отец только отчасти знает Сына, то явно, что и Сын только отчасти знает Отца; но поскольку первого положения сказать нельзя, то есть, Отец совершенно знает Сына, то очевидно, что как знает Отец свое Слово, так знает и Слово своего Отца, которого Оно есть Слово. Говоря это и раскрывая божественные Писания, мы часто приводили их к убеждению. {12} Но они, как хамелеоны, опять изменялись и старались Писания привлекать на свою сторону: егда приидет нечестивый во глубину зол, нерадит (Притч.