Дом, где жила немка, располагался в тихом зелёном дворике. На лавочках у подъездов сидели бабушки, щурились на солнце жирные коты, не обращая ни малейшего внимания на крутившихся неподалёку не менее толстых голубей, дети возились в песочнице, качались на деревянных качелях. Эта была совсем иная Москва, неспешно провинциальная, как маленький гарнизон, изолированная от чужой жизни, – та сердитая и неприветливая столица осталась где-то за невидимой границей. Макс подивился такой метаморфозе, вошёл в подъезд обычной кирпичной пятиэтажки, поднялся на второй этаж, надавил на звонок. За дверью, обитой дешёвым дермантином, раздались лёгкие шаги, тонкий девичий голосок спросил: «Кто там?» Максим ответил, что приехал к Екатерине Григорьевне. Дверь распахнулась. На пороге стояла девчонка в коротеньком цветастом халатике. У неё были длинные волосы цвета осеннего листопада, закрученные в пружинки и в беспорядке спадавшие на узкие плечи. Чуть раскосые, как у кошки, глаза – прозрачно-зелёные, отливали янтарным блеском. Очаровательный чуть вздёрнутый носик украшала семейка веснушек. На вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать.
– Привет. – Сказала она, нисколько не удивившись, – проходи. Мама сейчас придёт. Позвонила, что на работе задержали.
Максим попал в узкий коридор, в котором места хватало только ему одному. Скинул кроссовки, бегло окинул взглядом комнату – чистенькую и небогатую, с сервизом «Мадонна» в серванте и ковром с бордовыми розами на полу – непременными символами Германии восьмидесятых. В квартире Протасовых были точно такие же сервиз и ковёр.