– Вы уехали очень далеко от дома, месье Тревельян.

– Даже дальше, чем кто-либо может себе представить.

В его глазах я заметила грусть, и голос его был печален.

– Надеюсь, вас не ввели в заблуждение относительно возможностей моего пансиона. Он не может поспорить с великолепием отелей во Французском квартале.

– Я предпочитаю покой и уединение, миссис Бушерон.

Я положила его визитку в карман.

– В таком случае давайте посмотрим для вас подходящую комнату, если вы не возражаете.

Он последовал за мной.

– Благодарю вас. Путешествуя по Миссисипи, я слышал, что Новый Орлеан не похож на другие места, и заинтригован городом... и его людьми. – Его нежный воркующий голос завораживал.

Я смотрела себе под ноги, не желая поддерживать этот флирт.

– Да, ни один город не может похвастаться такой историей, как наш, месье, но я думаю, что мы отличаемся большим упорством в достижении поставленных целей.

– Дело не только в вашей культуре. Здесь ощущается милосердие, которого нет в других местах.

Странное заявление, исходящее от чужестранца. Остановившись, я взглянула на него.

– Что вы имеете в виду?

Он пожал плечами.

– Я чувствую здесь настоящую доброту и человечность.

Я не испытывала проявления особой человечности или всепрощения со времен войны. Даже родственники мужа корили меня за потерю плантации Бушеронов и разорвали со мной отношения.

– Не обольщайтесь, – сказала я. – Новый Орлеан знаменит своим лицемерием. То, что вы видите, не всегда соответствует действительности.

Распрощавшись с интимностью сумерек, я поднялась по лестнице в ярко освещенный вестибюль и поморщилась от шума, в который окунулась. Пиликанье сына на скрипке было настолько громким, что могло поднять мертвого, а мамаша Луиза кричала в столовой о дьяволах с Севера. Было достойно удивления, что мистер Тревельян не повернулся и не ушел тут же из дома.