Отсыревшее за ночь колесо вздрогнуло и пошло с жалобным пением, вторя его молитве. Будущий инок читал утреннее правило не в келье, а по памяти во время работ. В этот раз он вращал колесо дольше обычного, но цепь с бадьей все еще не достигла воды. Через несколько минут внизу гулко ухнуло: бадья плеснула о воду. На всякий случай Иоиль прошел еще несколько шагов, чтобы глубже затопить черпало, потом развернулся и двинулся обратно. Мудрый и печальный человек придумал это колесо – образ тщетного и тяжкого пути в круге обыденности.

   Широкая деревянная бадья вот-вот должна была показаться над краем колодца. Послушник изредка поглядывал на туго натянутую, подрагивающую цепь. Млечно-белый всплеск над краем сруба на миг ослепил его и заставил остановить шаг. Нагое женское тело, навзничь переброшенное через бадью, плавно покачивалось и, казалось, летело ввысь, раскинув тонкие руки. В ручьях, бегущих с длинных золотистых волос, играло и переливалось солнце. Розовый утренний луч коснулся лица, и, омытое колодезным хрусталем, оно засияло обманчивой жизнью. Но ничего ужаснее этого блеска воды и света и этой обреченной красоты не было в мире: во внутренних владениях монастыря, куда даже паломникам вход был строжайше запрещен, в колодце оказалась мертвая девушка.

   Ветви яблонь царапали лицо Иоиля и цеплялись за ее солнечные пряди, словно решили отнять у послушника его печальную ношу. Слепо пошатываясь, Иоиль нес девушку через сад, к кирпичным нишам и осыпавшимся аркам монастырской стены. Когда-то у ее подножия были вырыты обширные подвалы и ледники для хранения рыбы, теперь в заброшенных клетях обитала гулкая тишина. Вскоре Иоиль вернулся к колодцу. Он отцепил кованый карабин, и бадья с грохотом упала в колодец...