– «Сарынь на кичку!» И вперед, громить богатых беспредельщиков, – усмехнулся Севергин. – Сказать честно, Борис, что я думаю по этому поводу?

   – Ну, говори.

   – Я бы ни слова не сказал, если бы ты взялся изучать схемы Березовского или азартно считать офшорные капиталы Абрамовича, но что касается Плотниковой... Она много сделала для города, для возрождения монастыря, сиротам помогает...

   – ...Удочками... Однако презумпция безгрешности тоже имеет предел. Конечно, можно прятать голову в песок, выставляя мозолистый зад, по принципу не буди лиха, лишь бы сегодня тихо, но я привык к другой позиции. Знаю, есть негласный приказ: попов не трогать, у них там якобы своя тайная полиция, но я уже взял след и назад не поверну!

   – Безумству храбрых поем мы славу, – пробормотал Севергин.

   Посиделки с Квитом отозвались ядовитой оскоминой и смутной тревогой за жену. С недавних пор Алена скромно и истово исполняла все предписания православной веры, и это рождало в нем самом светлый трепет и уважение к жене. Сплетни и кривотолки вокруг монастыря огорчат Алену, затуманят ее наивную радость, радость обретения веры.

   Монастырская твердыня казалась величавой и недосягаемой для мирских страстей. В престольные праздники и воскресные дни по округе разливался звучный ликующий благовест. Колокола различали на голоса, и каждый имел свое имя. Воду из Досифеева родника почитали за истинную благодать, питающую душу, и даже монастырский хлеб издавна творили на этой воде. Но в обитель Севергин захаживал редко, и то лишь по обязанности участкового. Теперь он с тайной неприязнью слушал откровения Квита, словно тот покушался на заветное, очень личное.

   – Ну, чего скис? – заметил Квит. – Не бойся, невинных не засудим, сейчас не тридцать седьмой...

   На прощание обменялись телефонами, хотя Севергин настойчиво зазывал Квита в гости.

   Проезжая мимо монастыря, Егор остановил машину и, прихватив пластиковые бутыли, отправился по нахоженной тропке к роднику. У источника, где прежде со сдержанной радостью набирали воду паломники, было пусто. Поодаль на травке чинно расположился старичок в черной шапочке-скуфейке. Его ветровка и джинсы повыцвели на северных дождях до неопределенного сизого цвета и заметно обветшали, но сам благочестивый странник бодро и цепко посматривал по сторонам.