– Теперь, Доминик, расскажи мне о самом плохом. Вы с Люси наплевали на авторитет леди Монтекью и пошли в комнату к Табите?

– Да.

Леди Хантли присела на подлокотник массивного кресла, какое-то время разглядывала свои пальцы и наконец подняла глаза на сына.

– Я знаю, что леди Монтекью сурова с Табитой, но она не первый ребенок, которого запирают в комнате за проступок. Нельзя было приводить туда Люси.

– Я знаю, мама. Но тетя причинила Табби боль. Исхлестала ей руки. До крови. – Он судорожно сглотнул и продолжил: – Такого я еще не видел.

– А Люси была с тобой в этот момент? – нахмурилась графиня.

– Нет. Я сразу отослал ее из комнаты.

– Весьма благоразумно с твоей стороны.

Доминик растерянно посмотрел на мать, неприятно удивленный ее спокойствием. Выходит, для нее важнее душевное спокойствие Люси, чем страдания Табиты.

– Знаешь, мама, за что ее так наказали? За то, что она в такую жару сняла туфли, вошла по колено в озеро и поплескалась в воде. У Табиты кожа на ладонях полопалась, мама! Я не верю, что тебе все равно! – Голос у него дрогнул.

Леди Хантли молча разглядывала сына. Он уже давно не ребенок. Глаза Доминика пылали от гнева, а выражение лица было такое, что ей стало не по себе. Помолчав, она заговорила, с особым тщанием подбирая слова:

– Доминик, я разделяю твои чувства. Наказание было несправедливо жестоким. Но здесь мы бессильны. Я подозревала, что девочке там живется непросто, но, к несчастью, законы позволяют леди Монтекью обращаться с Табитой, как ей заблагорассудится. Мы можем помочь только нашим дружеским отношением, не вмешиваясь в их семейные дела. Ты понял?

– Да, мама, но…

– Твое вмешательство может только навредить Табите. Если бы тебя и Люси застали в комнате у Табиты, кто пострадал бы в первую очередь?

– Я знаю, мама. Я был очень осторожен.