– Не очень приятные, Ди. Ты уверена, что хотела бы их услышать?

– Я не дитя. Расскажи мне!

Арман заговорил голосом, полным ненависти и презрения:

– Он жестоко порол людей за малейшие нарушения правил, раненых оставлял умирать там, где они упали, а их товарищам под страхом смерти запрещал к ним приближаться; а жизнь французов он вообще ни в грош не ставил. Он повесил двоих моих соотечественников. Они были сыновьями эмигрантов, как и я. Он повесил их за то, что они перешли на сторону французов. Разумеется, он их поймал. Вот видишь, дорогая, моя вражда к этому человеку вполне обоснованна, и дело вовсе не в соперничестве за благосклонность женщины.

Дейрдре в глубине души не особенно верила в то, о чем рассказывал Арман. У нее были свои причины не любить графа. По прошлому опыту общения с ним она знала, что Рэтборн не придерживается условностей, предписываемых моралью, что он и четвертака не дал бы за честь женщины, попавшей ему в руки. В нем было и нечто другое. Она знала его как человека настойчивого и неуклонно стремящегося к своей цели, иногда даже безжалостного. Но жестокости в нем не было.

Конечно, война многих меняет.

– Полагаю, что он хочет найти подходящую жену для продолжения рода, но ты на этот счет не обольщайся, – продолжал Арман. – Я не стал бы терпеть Рэтборна в роли зятя.

– Зятя?

Изумление Дейрдре было неподдельным.

– Гарет Кавано в роли зятя? У меня нет ни малейшего желания приковывать себя к человеку с моралью бродячей кошки. Но не пытайся повернуть разговор в другое русло, Арман! Я отлично знаю, что первопричина вашей распри с Рэтборном вовсе не имеет отношения ни ко мне, ни к его «подвигам» на войне. Это ведь миссис Дьюинтерс, да? Это она стала яблоком раздора. Не так ли?

Арман не пытался отрицать справедливость ее слов. Его лицо смягчилось, а губы растянулись в глуповатой улыбке.

– Подожди, пока не увидишь сама, Ди, – сказал он с нежностью в голосе. – Скоро я возьму тебя в театр «Друри-Лейн», и тогда сможешь судить сама. В ней есть все, чего мужчина мог бы желать от женщины.