Заслуга, впрочем, в этом была не наша: по контракту мы, советские преподаватели-русисты, считались бирманскими служащими, и для выезда из Рангуна нам не требовалось разрешения высоких инстанций, достаточно было оформить через ректора У Эй Чу подорожную, которая гарантировала транспортные и гостиничные услуги, за наш с Инкой, естественно, счет.

Все это не означает, что мы с Инкой только и делали, что разъезжали по стране и веселились. Между прочим, у нас у обоих было по двадцать четыре учебных часа в неделю, утром и вечером, нагрузка внушительная даже для Союза, а мы как-никак находились в тропиках. Особенно тяжело работалось в сезон муссонных дождей: влажность, духота, непрерывный, в течение нескольких месяцев, тяжелый плеск дождя, от которого шумело в голове и закладывало уши. Бывали дни, когда мы приезжали с утренних занятий и час—полтора сидели в холле без движения, понуро глядя в пол и не имея сил даже заняться обедом, а впереди еще были вечерние уроки.

Шел третий, последний год нашего с Инкой контракта. Сказать по правде, тяжелый год: мы почти перестали замечать, как буйно цветут на улицах Рангуна деревья, как сияет в синем небе гигантская золотая ступа пагоды Шведагон. В спальне у нас на стене висел разграфленный лист полуватмана, на котором мы каждый вечер заштриховывали клеточку еще одного дня… Три года без зимы многовато. И все же когда мы узнали о возможности съездить в Тенассерим, искушение было слишком велико. Есть названия мест, которые сами по себе уже картина: Антананариву, Монтевидео… И вот — Тенассерим. Мы рассудили с Инкой так: откажемся — потом когда-нибудь пожалеем.

В аэропорту нас уже ждали коллеги — тьюторы русского отделения Ла Тун и Тан Тун. Оба выпускники МГУ, они прекрасно знали русский язык и с нежностью вспоминали о годах, проведенных в Москве. У нас с ними было множество общих московских знакомых: Инка кончала МГУ в тот же год, что и они.