— Ты вернешь портрет, вот и все.

Крошечные мышиные глазки Софи Синклер широко раскрылись и взволнованно заморгали.

— Это невозможно. Он уже закончен. Только сегодня утром я подарила его настоятелям епископальной церкви Святого Михаила. — Софи самодовольно улыбнулась.

— Они повесили портрет на самом видном месте, у входа. Он станет памятником безмерной преданности моего покойного супруга церкви и всей нашей общине. — Она моргнула и, нахмурившись, вновь обратилась к основной теме: Тo, что ты предлагаешь, дорогая, даже не подлежит обсуждению. — Она мотнула головой — двойной подбородок дрогнул — и закончила: — Поступить так было бы безумием.

На миг Лорел задохнулась и лишилась дара речи. Заметив это, Кэролайн попыталась вмешаться:

— Лори, дорогая…

— «Лори, дорогая»!!! — передразнила кузину Лорел. — Не желаю больше слушать!

Она увидела, как боль и удивление отразились на лице Кэролайн, но горечь и раздражение были сильнее жалости. Опершись ладонями о стол, Лорел медленно поднялась, устремив на Софи испепеляющий взгляд.

— Ты потратила наши последние пятьдесят долларов на портрет дяди Джонаса, чтобы он украшал вход в епископальную церковь?!

Софи дважды моргнула и тоже поднялась во весь свой рост в пять футов и два дюйма.

— Я полагала, что только так и подобало поступить, — ответила она с негодованием.

Лорел снова захлестнула волна ярости, сменившаяся беспомощностью. Она пробежала через комнату, повернувшись спиной к обеим женщинам, которые тревожно за ней наблюдали.

Из раскрытого окна доносились перестук колес по мостовой и дерзкий свист пересмешника. Где-то неподалеку прачка напевала монотонную негритянскую мелодию, развешивая на веревке белье. Весело лаяла маленькая собачонка. Но в убогой гостиной дома на углу Лэмбол-стрит повисла напряженная тишина.