Полицейские расставляют фонари по всему периметру и заставляют встречные машины поворачивать, дорога закрыта. Они вежливо предлагают другие шоссе, просёлочные дорогие, по которым люди смогут доехать до нужного места.

Они определённо куда-то едут, люди в этих машинах, но большинство из них не поворачивают. Они выбираются из машин, несмотря на холод. Они оценивающе разглядывают аварию. А затем они отворачиваются, некоторые плачут, одну женщину вырвало в растущий на обочине папоротник. И даже если они не знают, кто мы такие или что случилось, они молятся за нас. Я чувствую их молитвы.

И это еще больше убеждает меня в том,  что я умерла.  Это и то,  что моё тело словно онемело.  Хотя глядя на меня, на мою ногу, которую на огромной скорости асфальт разодрал до кости, я должна быть в агонии. А ещё я не плачу, даже зная, что что-то немыслимое случилось с моей семьёй. Мы как Хампти Дампти из детского стишка, и все эти королевские лошади и слуги не смогут собрать нас снова вместе.

Я размышляю над этим, когда склонившаяся надо мной врач с веснушками и рыжими волосами будто отвечает на мой вопрос. – Восемь баллов по шкале Глазго¹. Кома первой степени. Давайте воздух, срочно! – Кричит она.

Она и врач с фонариком в зубах помещают трубку в моё горло, прикрепляют мешок с баллоном к ней, и начинают качать.

- Сколько она может продержаться?

- Десять минут, - отвечает врач, - а до города ехать двадцать.

- Мы довезём её за пятнадцать, если нестись чертовски быстро.

Точно могу сказать, о чём  думает парень. Что ещё одна авария мне ничем не поможет, и я вынуждена с ним согласиться. Но он ничего не говорит. Только стискивает зубы. Они загружают меня в машину скорой помощи, рыжая садится возле меня. Она сжимает мешок одной рукой, а другой рукой закрепляет  катетер и индикаторы. Затем она приглаживает прядь волос на моём лбу и говорит, - Ты только держись.