Они только что перевезли меня из послеоперационной палаты в отделение интенсивной терапии или ICU. Это что-то вроде комнаты в форме подковы, с дюжиной кроватей и целой гвардией медсестер,  непрерывно суетящейся вокруг и  вчитывающейся в  компьютерные распечатки с основными жизненными показателями, которые выдают принтеры, стоящие в ногах наших кроватей. Посреди комнаты стоит  несколько компьютеров и большой стол, за которым сидит еще одна медсестра.

За мной ухаживают  две медсестры, и два врача, сменяющие друг друга. Первый из них – молчаливый рыхлый светловолосый мужчина с усами, который мне не очень-то нравится. Второй доктор – женщина с настолько черной кожей, что она отливает синевой, и мелодичным голосом. Она называет  меня «деточка» и постоянно поправляет мое одеяло,  хотя даже  представить трудно, что я могу его с себя сбросить.

Ко мне подсоединено столько трубок, что я не могу их даже сосчитать:  одна тянется  через мое горло и через нее я дышу,  другая идет через нос, позволяя моему желудку оставаться пустым;   одна вставлена в вену,  питая меня; еще одна вставлена в мочевой пузырь, выводя оттуда жидкость; еще несколько трубок  прикреплено к груди, чтобы отслеживать мое сердцебиение; еще одна подсоединена к моему пальцу, помогая записывать пульс. Вентилятор, наполняющий мои легкие воздухом, работает  в четком ритме, как метроном: вдох-выдох, вдох-выдох.