Первой мыслью было облегчение – с самой теткой все в порядке. Второй мыслью стала почти неприличная радость – вот и повод не ходить на сегодняшний мальчишник. Наконец, третье – неясная тревога: что же случилось?

Джон Ормонд, граф Лейстер, торопливо, но величаво спустился по широкой мраморной лестнице своего клуба, кивком поблагодарил швейцара, услужливо распахнувшего перед ним дверь, уселся на заднее сиденье своего «бентли» и коротко приказал Мерчисону:

– Домой. А потом домой.

– Простите, сэр?

– Я имею в виду в Форрест-Хилл.

– Сегодня, сэр? Но мы доберемся только ночью...

– Вы что, темноты боитесь, Мерчисон?!

Джон повысил голос, что случалось с ним приблизительно раз в пять лет, и Мерчисон испуганно вцепился в руль.

– Простите, сэр. Слушаюсь, сэр. Сколько у меня будет времени до отъезда? Я хотел бы заправиться...

– Полчаса.

– Хорошо, сэр. Спасибо, сэр.

Уже у самого дома, выходя из машины, Джон слегка замешкался и негромко бросил:

– Я был несдержан. Извините, Мерчисон.

Ошеломленный бывший танкист только кивнул на прощание, провожая взглядом широкую спину своего хозяина.

Джон открыл дверь собственным ключом. Хорошо смазанные петли не скрипнули, и молодой человек шагнул по направлению к холлу...

Дикий вопль потряс воздух. Джон в недоумении уставился на сидящего на полу Джима. Вокруг живописной кучей валялись свежевыглаженные рубашки графа.

– В чем дело, Джеймс?

– Господи... Как вы меня напугали, милорд!

Соболиная бровь вздернулась на полсантиметра, как давеча утром.

– Интересно. Что ж, в мое отсутствие можете заняться своими нервами.

– Вы уезжаете, милорд?

– Через полчаса... нет, уже через двадцать шесть минут. Собирать ничего не надо, я возьму с собой только бумаги. Да, и отдайте завтра эти рубашки в стирку.