Роберта побежала по коридору, оставив открытой обитую фланелью дверь лакейской, и с размаху врезалась в герцога Вильерса, сбив последнего с ног.

Он посмотрел на нее снизу, взглядом, холодным, как зимний дождь, и, не шевелясь, изрек, хрипловатым, чуть тягучим голосом, от которого по телу Роберты прошла дрожь:

– Передайте дворецкому, что ему следует научить вас приличным манерам.

Роберта судорожно моргнула и сделала реверанс, ошеломленная истинно мужской чувственностью, волнами исходящей от него, этим поразительным лицом со впалыми щеками и пресыщенным взглядом прищуренных глаз. Он казался воплощением всего того, что отсутствовало в отце. Подобный человек никогда не сделается всеобщим посмешищем.

Жизнь с отцом приучила ее точно анализировать собственные эмоции, в противном случае риск того, что их препарирует поэт, был достаточно велик. Поэтому она мгновенно поняла, что чувствует в этот момент. Вожделение. И подтверждением тому служат поэтические произведения отца, посвященные этому предмету.

Герцог встал и бесцеремонно приподнял ее подбородок.

– Как странно, что в этой полутемной дыре, рядом с лакейской, можно отыскать столь поразительную красоту.

И тут Роберта испытала истинное торжество. Очевидно, он не считает, что у нее бугристый лоб и сгорбленная спина! Значит, вожделение было взаимным!

– Э-э-э… – протянула она, пытаясь придумать, чем ответить. Не откровенным же предложением?!

– Рыжие волосы, – мечтательно прошептал он. – Удивительно высокие арки бровей, слегка раскосые глаза. Темно-рубиновые губы. Я мог бы нарисовать вас акварелью.

От его описания у Роберты поползли мурашки по коже. Она ощущала себя лошадью, выставленной на продажу.

– Предпочитаю не выглядеть слишком размытой. Не пишете ли вы маслом? – выпалила она.

Герцог вскинул брови.