Часы в большой гостиной на первом этаже медленно пробили три раза.

Наверху, в спальне Димы Негодяева, было сумрачно, почти темно. На улице вовсю светило майское солнце, пели птички и цвела акация, лишь на окно Диминой спальни были опущены жалюзи. Дима не любил яркого солнца — дневной свет мешал ему спать. Он лежал ничком на постели, зарывшись лицом в подушки и скинув с себя одеяло; но он уже проснулся, несмотря на то, что глаза его были закрыты.

Часы в гостиной смолкли; но в передней тут же послышалась мелодичная трель дверного звонка. Не открывая глаз, Дима лениво повернулся на другой бок и ещё глубже зарылся курчавой головой в мягкие подушки.

«Открывать не буду, — сонно подумал он, — Отстаньте вы от меня все. Поспать человеку не дадут…»

Однако в дверь всё звонили и звонили. Звонок был мягкий, мелодичный, затихающий через секунду — Дима ненавидел резкие звуки, так же как и резкие запахи духов: у него болела голова и от того, и от другого. Он не выносил шума, громких человеческих голосов, у него болели глаза от яркого света. А ещё он терпеть не мог в людях такое качество как настырность. Вот и теперь его раздражали звонки в дверь, но, разморенный сном, он не мог заставить себя подняться с кровати и спуститься на первый этаж.

Кто-то внизу открыл дверь: наверное, домработница. Через секунду Дима услышал до боли знакомый кашель и громкий голос. «Салтыков припёрся… — недовольно подумал он, — Чёрт бы его побрал…»

— Димас! — Салтыков вихрем ворвался в спальню, — Ты чё, спишь что ли? Так и жизнь проспишь!

Дима, зевая, сел на кровати и с трудом продрал глаза.

— Андрей?

— Держи хуй бодрей!

— Да пошёл ты, — Дима опять закрыл глаза и откинулся на подушки.

— Вставай давай, я халтуру принёс, — Салтыков достал из кейса чертежи и разложил их на столе.