— У меня вкус католика…

— В интеллектуальном плане ты представляешь для меня…

— Вызов? Вот отдохнешь немного и привыкнешь к удивительной перемене в своей жизни. Ты уже не одинока…

— Мне нравится одиночество! — выкрикнула Мари.

— Ты просто боишься поделиться собой…

— С тобой мне нечего делить! — В ее крике прозвучало отчаяние. Она вдруг не выдержала, силы покинули ее, горячие слезы полились из глаз, и она уткнулась в ладони.

Его крепкие руки оторвали ее от стены.

— Нет! — в ужасе вскрикнула она. Те же крепкие руки подхватили ее. У нее голова пошла кругом. Она встретилась взглядом со сверкающими золотом черными глазами, прикрытыми более длинными, чем у нее, ресницами, и издала приглушенный стон.

— Не дергайся.

— Отпусти меня, — слезно простонала она.

— Шшш, — успокаивающе прошептал Джамал. — Капитуляция может стать сладчайшим наслаждением для женщины. Ты рождена, чтобы уступать, а не драться.

Мари закрыла увлажненные глаза, чувствуя себя слишком слабой, чтобы сопротивляться неодолимой силе. Джамал просто сумасшедший. Пять лет назад ей пришлось укрываться от него у тетки в Провансе. И она испытала тогда страдания, похожие на ломку наркомана, — бессонные ночи, утрату аппетита, внезапные смены настроения. И — хуже всего — пугающие признаки мазохизма, не менее жуткого, чем тот, которым мучилась ее мать в общении со своим вечно кочующим мужем.

Джамал нес ее на руках без видимых усилий. Ее окатывали волны его запаха — теплого, очень мужского. Никогда еще они не были так близки. Хотя у нее и раньше возникало желание узнать, каково это оказаться в его объятиях. И вот это случилось. Она чувствовала себя совершенно беззащитной, и, к ее ужасу, это ей нравилось. Нравилось, что он сжимает ее в своих объятиях, нравилось прикосновение мягкой роскошной ткани его одежды, его грубая мужская сила, мощное биение его сердца. С уст Мари сорвался стон, никак не связанный с ее мигренью.