Она обнаружила его там, где предполагала: Джимми чистил конюшни и тихонько насвистывал. Это был седовласый человек, страшный как смертный грех, и во всем его теле не нашлось бы ни одной косточки, не поврежденной в то или иное время лошадьми, за которыми он ухаживал. Корнелия души в нем не чаяла.

— Меня отсылают из дому, Джимми, — тихо произнесла девушка, и он по одному взгляду на ее бледное лицо сразу понял, как она страдает.

— Я ждал этого, душенька моя, — ответил он. — Тебе нельзя здесь оставаться теперь, когда мисс Уидингтон — упокой Господь ее душу — отправилась на небеса.

— Но почему? — с жаром воскликнула Корнелия. — Здесь мой дом, здесь все мне родное. Эти важные папины родственники не хотели меня раньше знать, зачем вдруг я им сейчас понадобилась?

— Ты сама знаешь ответ не хуже меня, — сказал Джимми.

— Конечно, знаю, — презрительно бросила Корнелия. — Во всем виноваты деньги — деньги, которых я не хотела и которые пришли с опозданием на целый год и теперь бесполезны.

Джимми вздохнул. Он уже не раз это выслушивал. Выражение его лица заставило Корнелию вспомнить, как горько она плакала, когда впервые узнала об огромном состоянии, оставленном ей крестной из Америки.

Богатство казалось ей совершенно бессмысленным, ведь все, что ей нужно было, она могла найти у себя в Роусариле. Она вспомнила, как отец боролся с бедностью, как матери не хватало красивых платьев. И слишком поздно, год спустя после их смерти, на нее обрушились деньги — как раз, когда она ничего не хотела.

Корнелия еще долго не могла рассмеяться, вспоминая, как Джимми воспринял известие о ее богатстве. Она сообщила ему новость намеренно бесстрастным голосом, чтобы он не догадался, сколько слез ею пролито несколько часов тому назад.

— Я богата, Джимми, — произнесла она в тот раз. — В Америке умерла моя крестная и оставила мне огромное состояние в нефтяных акциях. Оно насчитывает сотни, даже тысячи английских фунтов.