Дик подошел к краю веранды, затянутому парусиной, провел рукой по жесткой ткани, мокрой от ночного дождя, и сверху на его руку посыпались крупные капли. За те двенадцать месяцев, что он провел у постели умирающей матери, Дик, тридцать три года своей жизни проведший в окружении людей, научился ценить одиночество.

Конечно, он привык к уединенному образу жизни, но не до такой степени.

Дик сжал кулак. Тренированные мускулы предплечья сократились, и скопившиеся капли упали на пол. Ему уже не надо было заботиться о матери, поддерживать в ней иссякающие силы, разговаривать с ней, кормить, и он начал тосковать по человеческому обществу.

Может, Генри Стюарт захочет навестить его? Дик скучал по своему другу. Он не возражал бы и против женщины. Ему чертовски не хватало женского тепла. Дик представлял, как она ходит по дому, читает на веранде или сидит на скалистом берегу и смотрит на воду.

Он засмеялся. Резкий звук вспугнул птицу, сидевшую на ближайшем дереве. Может, ему следует собрать вещи и вернуться в Лондон – к комфорту, к цивилизации, к городскому шуму, пока он не превратился в совершенную размазню?

Послышался тарахтящий звук мотора. Фургон или грузовик, мелькнуло у Дика в голове. Под тяжелыми колесами хрустела галька, разбросанная по грязной проселочной дороге. Дик резко повернулся и настороженно посмотрел на дверь, которая находилась на другом конце коридора, ведущего от веранды к главному входу. Кого принесло сюда в такую рань?

В дверь коротко, торопливо позвонили. Дик пошел открывать, недовольный тем, что кто-то непрошено ворвался в его начинающийся день.

На пороге стоял долговязый длинноволосый прыщавый юнец и притопывал ногой в такт музыке, которая, очевидно, звучала у него в голове.

– Телеграмма, – сказал парень. – Распишитесь, пожалуйста, вот здесь.

Пряча тревогу, Дик поставил на квитанции закорючку, вернулся в дом и закрыл за собой дверь. Когда шум мотора затих вдали, он облегченно вздохнул и осторожно распечатал телеграмму.