А реальность состояла в том, что все хотели увидеть леди Калеку, хотели почувствовать неясный, мучительный трепет при соприкосновении с уродством. Может, они были слегка разочарованы, что ее увечье не так заметно, но зато смогли увидеть все безобразие ее темноты. Имоджин никогда не давала себе о нем забыть, как бы ни соблазнительно это было.

Ее увечьем была темнота, но на миг Роберт ослепил ее вспышкой, а Имоджин не могла позволить ему взять такую власть над ней. Она не должна забывать, кем стала и кто ее такой сделал. Она не должна забывать, что Роджер украл ее зрение, украл ее юность. Нельзя было забывать, что человек, отобравший у нее саму жизнь, – тот же самый человек, что прислал Роберта в ее темницу. Если Имоджин забудет, то Роджер победит.

Она вздохнула. Легче сказать, чем сделать. Она так давно не чувствовала чужой заботы. Забывать вообще легко. Реальный мир Имоджин становился менее реальным, когда она тонула в грубо-нежном обаянии Роберта.

Потеряться в этом обаянии было бы ужасно.

Роберт подошел к большому письменному столу в центре комнаты. Стол за ненадобностью был покрыт пылью. Ладно, дуб качественный, а пыль продержится недолго.

Роберт уже отдал приказания и ожидал, что их выполнят. Он хотел, чтобы весь дом отчистили сверху донизу, и с неумолимой ясностью донес до всеобщего сведения, что в его новом доме не должно быть ни дюйма, оставленного без внимания.

Роберт оглядел то, что теперь принадлежало ему.

Пробежался рукой по столу, стараясь вызвать в себе жар обладания, удовлетворение от того, что принес ему утренний обмен обетами, но нашел только пустоту, которая поселилась в сердце, кажется, навечно.

Пустота возникла, когда Имоджин холодно отказалась от его поддержки, а потом пустота разрослась и вытеснила все остальное.

Он старался преодолеть, старался не признавать внезапную пустоту своей победы. Он созвал всех слуг и выдал им новые указания, распорядился насчет свадебного пира, приказал расчистить конюшни для лошадей, которые прибудут с границ Уэльса.