Но у меня была школа, исключительно моя территория. К тому же я стала представителем от нашего класса в родительской ассоциации, причем потратила немало времени, чтобы добиться этого положения. Я всегда вызывалась сопровождать детей на экскурсии, когда учителям требовалась помощь, одна управлялась с прилавком с пирожными на летней ярмарке и два года подряд продавала больше лотерейных билетов для рождественской лотереи, чем любая другая мать. Меня знают и любят в Холланд-Хаус. Школа — моя общественная жизнь, мое прибежище в трудные времена, место моей деятельности. Это святыня. Она должна была оставаться неприкосновенной.

Но я не произношу вслух ничего подобного. Просто, глубоко вздохнув, поворачиваюсь к Конни с широкой улыбкой на губах и двумя чашками кофе и повторяю свой вопрос:

— Ты сегодня утром, случайно, не встретилась у ворот с Питером и Люси?

— Нет. Ориол привезла Ева, новая няня.

— Надеюсь, она привыкнет, — с улыбкой говорю я.

Я не могу посмотреть в глаза Конни и принимаюсь усердно дуть на кофе, чтобы остудить его. Я действительно надеюсь, что малышка привыкнет, не желаю никому из детей неприятностей, но, с другой стороны, если она не привыкнет, они, возможно, переведут ее в другую школу. Я желаю ей добра, но хорошо бы в другом месте.

Конни протягивает руку и сжимает мою ладонь.

— Как ты отнеслась к тому, что Ориол отдали в Холланд-Хаус, Роуз? Это довольно затруднительная ситуация.

— О, все в порядке, — лгу я.

— Я чувствую долю своей вины. Мне всегда казалось, что наш с Льюком переезд в Ноттинг-Хилл повлиял на Люси и вызвал решение переехать в Холланд-Парк.