После этого на их лицах застыла судорожная паника. Действительно, пуповина обмоталась вокруг шеи. Может, ему не хватает драгоценного кислорода? Повезут ли меня в операционную делать кесарево? Нет, уже слишком поздно, ребенок выходит, появилась головка, и… боже мой, умоляю, спасите моего ребенка, моего бесценного малыша! Потом, когда вышла голова, помню только пронзительную слепящую боль. Отвратительный последний толчок — и он выскользнул, как тюлененок.

Я в бессилии откинулась на подушки, вперившись в потолок расширенными от потрясения глазами: боль прошла. Кто-то радостно подхватил ребенка, поднял его в воздух над моей головой. Все замерли, и мне протянули малыша.

— Смотрите, у вас мальчик.

Я с нетерпением посмотрела на него, губы растянулись в слабой улыбке — я так ждала этого момента, так хотела сжать его в объятиях. Я посмотрела на него. И раскрыла рот от ужаса. Сначала я даже не могла говорить, а потом…

— О господи, — ахнула я. — Он негр.

В голове был сплошной туман, я не могла поверить! «Но… я ничего такого не делала, — судорожно размышляла я, — ничего такого не было! Я бы обязательно запомнила, если бы…»

— Нет, дорогая, — поспешила успокоить меня медсестра. — Он просто посинел. Очень сильно посинел, но кожа уже становится нормального цвета, видите? Это из-за недостатка воздуха в легких.

— О! О господи, а я подумала…

Я оглянулась — все медсестры были с Ямайки. Ни одного белого лица. Четыре пары больших темных глаз разглядывали меня поверх масок.

— Извините, — пробормотала я. — Я не хотела… с ним все в порядке?

— Все хорошо, — хихикнула одна из сестер. — Все в порядке. Здоровый, крепкий мальчик — Она сняла маску и протянула мне малыша с широкой улыбкой на лице. — Думала, что придется назвать его Уинстоном, дорогуша?

Тут все они расхохотались, ударяя себя по бедрам и хватаясь друг за друга. Я смущенно улыбалась, глядя на маленький сверток, который и вправду розовел с каждой минутой.