Клея как побитая склонилась над пишущей машинкой.
– Иногда ты действительно бываешь жестоким, – еле слышно сказала она. – И мы оба хорошо это знаем.
Она принялась яростно печатать. Макс замешкался у двери, оглянулся. Ему хотелось как-то оправдаться, отвести ее несносные упреки. Ссоры между ними случались редко, и, когда это бывало, он не знал, как себя вести. Он снова взглянул на часы, затем перевел взгляд на опущенную голову Клеи. Атмосфера накалилась до предела, оставаться дольше было невыносимо, – он тяжело вздохнул и, не говоря ни слова, вышел.
Клея перестала печатать и вынула из машинки листок бумаги, который был заполнен абракадаброй, сущей абракадаброй.
2
Пять минут Клея сидела неподвижно, уставившись в стену невидящими глазами. За окном на улице раздавались громкие веселые голоса служащих компании, как всегда в этот час покидавших здание, но она ничего не слышала. Она отключилась от внешнего мира, целиком погрузившись в свои невеселые мысли.
Голова у нее шла кругом, и в душе нарастало глубокое отчаяние. Чтобы окончательно не поддаться ему, она резко поднялась со стула, который немного откатился назад с пронзительным металлическим скрипом, неприятно нарушив тишину опустевшего офиса.
Затем она сделала то, чего никогда раньше не делала. Она прошла в кабинет Макса, прикрыла за собой дверь, подошла к ореховому бару, где у Макса хранилось спиртное, и налила себе неразбавленного виски. Потом подошла к окну с бокалом в дрожащих руках и, отпивая виски небольшими глотками, посмотрела вниз, на кипящий жизнью Лондон. Час пик был в разгаре, но Клея находилась слишком высоко, чтобы слышать тот особый уличный шум, который бывает перед выходными. Зато ей было хорошо видно, как внизу еле-еле ползет огромная лавина машин, а оживленные прохожие снуют, как деловитые муравьи.
Дирекция компании занимала весь последний, шестой, этаж огромного здания, принадлежащего Максу.