Если бы на душе у нее не скребли кошки, она была бы бесконечно благодарна ему за внимание. Вместо этого на лице ее появилась деланная, даже немного вызывающая улыбка.

– Со мной все в порядке, – соврала она и для пущей убедительности улыбнулась еще шире. – Просто день сегодня какой-то тяжелый… Поскорее бы домой, я бы легла пораньше.

Он хмурился – в своей обычной манере, но в глазах его светилась нежность, и у нее защемило сердце – захотелось прильнуть к нему всем телом: ведь она любила его, и малейшая его ласка переворачивала все ее существо.

– Клея, ты красавица, – прошептал он, а затем неожиданно протянул руку и ласково погладил ее по щеке. – Клея, мне кажется, я… – Тут он замолчал, и она почувствовала, как напряглись его пальцы, но он сразу же отвел руку, выпрямился, с каким-то странным новым выражением, – казалось, он с трудом владеет собой.

Что с ним? Почему он в таком напряжении? Клея не могла понять. Зачем он подошел к ней, что хочет сказать? Внезапно ее охватила паника – неужели он знает? Но как он мог догадаться? Нет, это невозможно.

Но Макс усилием воли заставил себя вернуться в обычное расположение духа. Клея нутром ощутила этот его переход из одного настроения в другое, хотя внешне он ничем себя не выдал. Но вот улыбка его снова стала насмешливой, напряжение постепенно сошло.

Сама же Клея, начисто лишенная обычного для женщин тщеславия, совершенно не задумывалась о том, что же видит Макс, когда смотрит на нее. Он придумал ей шутливое прозвище – «моя пленительная гитана», но и в самом деле она была пленительной гитаной. Он обожал ее черные как смоль вьющиеся волосы, спадавшие на плечи и спину свободными тяжелыми волнами. На службе, к сожалению. Клее приходилось собирать их в тяжелый узел на затылке, но это только подчеркивало ее прелестный правильный овал и нежную матовую кожу. Ее огромные, немного раскосые глаза имели свойство менять свой цвет – от светло-лилового, лавандового, до глубокого темно-синего – и придавали какую-то загадочность всему ее цыганскому облику.