— О, спасибо! — проговорил он.

— Я лягу в спальне, а ты — внизу, в комнате для гостей, а там видно будет.

— Все будет хорошо, я готов поклясться!

— Ты обещаешь позвонить этой, как там ее зовут, и сказать, что между вами все кончено?

Кип с энтузиазмом кивнул.

— И вы оба будете держать язык за зубами и никому не расскажете об этом позоре? — продолжала я. — Думаю, ей самой было бы невыгодно много болтать. Ведь, возможно, у нее тоже есть муж, который ни о чем не подозревает.

— Она…

— Избавь меня от этих подробностей! — отрезала я. — Просто дай мне знать, что ты меня правильно понял.

— О да, Линн! Конечно! Ты не пожалеешь о том, что дала мне еще один шанс. — Он улыбался сквозь слезы. — Помню, в детстве, когда у нас с отцом возникали разногласия и нам удавалось найти компромисс, всякий раз наступало такое чувство комфорта, безопасности… Например, однажды, когда мне было девять лет, он пришел с работы и, не успев поздороваться, начал ругать меня за что-то. То ли я не убрался в комнате, то ли не покосил газон — сейчас уже не помню. Я тогда почувствовал себя ужасно, потому что он был прав: я не выполнил своих обязанностей. Но я не мог признать свою вину. По крайней мере, сначала. Поэтому я…

После того как я узнала, что Кип был с другой женщиной (и, возможно, не предохранялся), мне было противно даже подходить к нему близко, но другого способа выставить его вон из спальни не существовало. Я взяла его за руку и вывела за дверь. По дороге в гостевую комнату он продолжал бубнить что-то о своем отце, о своих чувствах и воспоминаниях детства. Его голос доносился до меня даже после того, как я захлопнула дверь спальни, повернула ключ в замке.

3

Несмотря на мою депрессию, встреча с представителями «Си-би-эс» прошла удачно — даже лучше, чем я предполагала. Я не сомкнула глаз ночью, ничего не ела, не подготовила никаких записей и таблиц, но, тем не менее, сумела убедить всех в том, что я смогу стать ведущей шоу.