– Не моя идея лезть в этот сарай.

– Во-первых, – холодно проговорил он, – это конюшня. Во-вторых, не будь я джентльменом, еще надо было бы обсудить, кто кого затащил.

– И кто же? – выпалила Ник.

– И в-третьих, – спокойно продолжал Александр, – мы здесь потому, что ты наотрез отказалась идти в дом.

– Конечно, отказалась. У меня хотя бы есть чувство приличия.

– Именно из чувства приличия ты лезла на меня у беседки.

Он не только самодоволен, но и невыносим. Ник хотела залепить ему пощечину, но раздумала. Не стоит марать руки. Пропади все пропадом, подумала она и прошмыгнула мимо него. Это все от усталости.

– У тебя мой пиджак, – язвительно проговорил он. – Или ты любительница сувениров?

Она круто повернулась и процедила сквозь зубы арабские ругательства, которым научилась в последнюю поездку.

– Что? Что?

– Чтоб твоим потомкам жрать падаль как шакалам! – с лучезарной улыбкой перевела Ник. – И чтоб у тебя выпали зубы и волосы к тридцати пяти годам! Спокойной ночи. Я бы сказала, спасибо за доставленное удовольствие. Но не хочу врать.

– Про удовольствие ты права.

– Что же до драгоценного пиджака, – она сбросила с плеч упомянутый предмет и брезгливо взяла его двумя пальчиками.

Александр молча переводил взгляд с ее лица на пиджак, а с пиджака на жеребца в стойле…

– Ради Бога! – вскрикнул он, но было поздно.

Пиджак полетел вниз. Жеребец всхрапнул. А женщина, которую он имел глупость пожелать, быстрым шагом направилась к двери.

– Спокойной ночи, – еще раз сказала Ник и вышла, хлопнув дверью.

В воздухе повисло одно-единственное греческое слово. Но в греческом она еще не поднаторела. Ник отряхнула руки и зашагала к дому. Пиджак приземлился, где надо: прямо под ноги жеребцу.

Что ни говори, есть еще в мире справедливость.

Александр смотрел на захлопнувшуюся дверь.

Затем, сжав зубы, нагнулся и осторожно поднял из стойла пиджак. Держа его тоже двумя пальцами, он открыл дверь и бросил его в мусорный контейнер.